?

Log in

No account? Create an account

psilonsk


Блог об управлении проектами


Previous Entry Share Flag Next Entry
Менеджмент в литературе: о полномочиях менеджера и чтении
psilonsk
Начало 20-х годов прошлого века, идет гражданская война. Недалеко от Полтавы организуется колония для малолетних преступников с амбициозной целью: «нового человека по-новому делать».
Делать это предстояло четырем людям – заведующему колонией Антону Макаренко, завхозу Калине Ивановичу и двум воспитательницам: Екатерине Григорьевне и Лидии Петровне (последняя совсем еще девочка). Практически никаких ресурсов и бюджета у этого начинания не было.



«Четвертого декабря в колонию прибыли первые шесть воспитанников и предъявили мне какой-то сказочный пакет с пятью огромными сургучными печатями. В пакете были «дела». Четверо имели по восемнадцати лет, были присланы за вооруженный квартирный грабеж, а двое были помоложе и обвинялись в кражах.
Воспитанники наши были прекрасно одеты: галифе, щегольские сапоги. Прически их были последней моды. Это вовсе не были беспризорные дети. Фамилии этих первых: Задоров, Бурун, Волохов, Бендюк, Гуд и Таранец.

Мы их встретили приветливо. У нас с утра готовился особенно вкусный обед, кухарка блистала белоснежной повязкой; в спальне, на свободном от кроватей пространстве, были накрыты парадные столы; скатертей мы не имели, но их с успехом заменили новые простыни. Здесь собрались все участники нарождающейся колонии. Пришел и Калина Иванович, по случаю торжества сменивший серый измазанный пиджачок на курточку зеленого бархата.
Я сказал речь о новой, трудовой жизни, о том, что нужно забыть о прошлом, что нужно идти все вперед и вперед. Воспитанники мою речь слушали плохо, перешептывались, с ехидными улыбками и презрением посматривали на расставленные в казарме складные койки  –  «дачки», покрытые далеко не новыми ватными одеялами, на некрашеные двери и окна. В середине моей речи Задоров вдруг громко сказал кому-то из товарищей:  –  Через тебя влипли в эту бузу!
Остаток дня мы посвятили планированию нашей дальнейшей жизни. Но воспитанники с вежливой небрежностью выслушивали мои предложения, –  только бы скорее от меня отделаться. А наутро пришла ко мне взволнованная Лидия Петровна и сказала:
–  Я не знаю, как с ними разговаривать... Говорю им: надо за водой ехать на озеро, а один там, такой  –  с прической, надевает сапоги и прямо мне в лицо сапогом: «Вы видите, сапожник пошил очень тесные сапоги!»
В первые дни они нас даже не оскорбляли, просто не замечали нас. К вечеру они свободно уходили из колонии и возвращались утром, сдержанно улыбаясь моему проникновенному соцвосовскому выговору. Через неделю Бендюк был арестован приехавшим агентом губрозыска за совершенное ночью убийство и ограбление. Лидочка насмерть была перепугана этим  cобытием, плакала у себя в комнате и выходила только затем, чтобы у всех спрашивать: –  Да что же это такое? Как же это так? Пошел и убил?..
Екатерина Григорьевна, серьезно улыбаясь, хмурила брови:  –  Не знаю, Антон Семенович, серьезно, не знаю...  Может быть, нужно просто уехать... Я не знаю, какой тон здесь возможен... Пустынный лес, окружавший нашу колонию, пустые коробки наших домов, десяток «дачек» место кроватей, топор и лопата в качестве инструмента и полдесятка воспитанников, категорически отрицавших не только нашу педагогику, но всю человеческую культуру, –  все это, правду говоря, нисколько не соответствовало нашему прежнему школьному опыту. [...]
В тот год рано начались снежные вьюги, и весь двор колонии был завален сугробами снега, а расчистить дорожки было некому. Я просил об этом воспитанников, но Задоров мне сказал:
–  Дорожки расчистить можно, но только пусть зима кончится: а то мы расчистим, а снег опять нападет. Понимаете?
Он мило улыбнулся и отошел к товарищу, забыв о моем существовании. Задоров был из интеллигентной семьи  –  это было видно сразу. Он правильно говорил, его лицо отличалось той молодой холеностью, какая бывает только у хорошо кормленных детей. Волохов был другого порядка человек: широкий рот, широкий нос, широко расставленные глаза, все это с особенной мясистой подвижностью, –  лицо бандита. Волохов всегда держал руки в карманах галифе, и теперь он подошел ко мне в такой позе:
 –  Ну, сказали ж вам...
Я вышел из спальни, обратив свой гнев в какой-то тяжелый камень в груди. Но дорожки нужно было расчистить, а окаменев ший гнев требовал движения. Я зашел к Калине Ивановичу:
 –  Пойдем снег чистить.
 –  Что ты! Что ж, я сюда черноробом наймался? А эти что? – кивнул он на спальни.  –  Соловьи-разбойники?
 –  Не хотят.
 –  Ах, паразиты! Ну, пойдем!
Мы с Калиной Ивановичем уже оканчивали первую дорожку, когда на нее вышли Волохов и Таранец, направляясь, как всегда, в город.
 –  Вот хорошо!  –  сказал весело Таранец.
 –  Давно бы так, –  поддержал Волохов.
Калина Иванович загородил им дорогу:
 –  То есть как это  –  «хорошо»? Ты, сволочь, отказался работать, так думаешь, я для тебя буду? Ты здесь не будешь ходить, паразит! Полезай в снег, а то я тебя лопатой...
Калина Иванович замахнулся лопатой, но через мгновение его лопата полетела далеко в сугроб, трубка  –  в другую сторону, и изумленный Калина Иванович мог только взглядом проводить
юношей и издали слышать, как они ему крикнули:
 –  Придется самому за лопатой полазить!
Со смехом они ушли в город.
 –  Уеду отседова к черту! Чтоб я тут работал!  –  сказал Калина Иванович и ушел в свою квартиру, бросив лопату в сугробе.
Жизнь наша сделалась печальной и жуткой. [...]
Первые месяцы нашей колонии для меня и моих товарищей были не только месяцами отчаяния и бессильного напряжения, –  они были еще и месяцами поисков истины. Я во всю жизнь не прочитал столько педагогической литературы, сколько зимою 1920 года. [...]

У меня главным результатом этого чтения была крепкая и почему-то вдруг основательная уверенность, что в моих руках никакой науки нет и никакой теории нет, что теорию нужно извлечь из всей суммы реальных явлений, происходящих на моих глазах. Я сначала даже не понял, а просто увидел, что мне нужны не книжные формулы, которые я все равно не мог применить к делу, а немедленный анализ и немедленное действие. Нас властно обступал хаос мелочей, целое море элементарнейших требований здравого смысла, из которых каждое способно было вдре безги разнести всю нашу мудрую педагогическую науку.
Педагогическую науку? Всем своим существом я чувствовал, что мне нужно спешить, что я не могу ожидать ни одного лишнего дня. Колония все больше и больше принимала характер «малины»  –  воровского притона, в отношениях воспитанников к воспитателям все больше определялся тон постоянного издевательства и хулиганства. При воспитательницах уже начали рассказывать похабные анекдоты, грубо требовали подачи обеда, швырялись тарелками в столовой, демонстративно играли финками и глумливо расспрашивали, сколько у кого есть добра:
 –  Всегда, знаете, может пригодиться… в трудную минуту.
Они решительно отказывались пойти нарубить дров для печей и в присутствии Калины Ивановича разломали деревянную крышу сарая. Сделали они это с дружелюбными шутками и сме-
хом:
 –  На наш век хватит!
Калина Иванович рассыпґал миллионы искр из своей трубки и разводил руками:
 –  Что ты им скажешь, паразитам? Видишь, какие алегантские холявы! И откуда это они почерпнули, чтоб постройки ломать? За это родителей нужно в кутузку, паразитов...
И вот свершилось: я не удержался на педагогическом канате.
В одно зимнее утро я предложил Задорову пойти нарубить дров для кухни. Услышал обычный задорно-веселый ответ.
 –  Иди сам наруби, много вас тут!
Это впервые ко мне обратились на «ты».
В состоянии гнева и обиды, доведенный до отчаяния и остервенения всеми предшествующими месяцами, я размахнулся и ударил Задорова по щеке. Ударил сильно, он не удержался на ногах и повалился на печку. Я ударил второй раз, схватил его за шиворот, приподнял и ударил третий раз. Я вдруг увидел, что он страшно испугался. Бледный, с трясущимися руками, он поспешил надеть фуражку, потом снял ее и снова надел. Я, вероятно, еще бил бы его, но он тихо и со стоном прошептал:
 –  Простите, Антон Семенович...
Мой гнев был настолько дик и неумерен, что я чувствовал: скажи кто-нибудь слово против меня  –  я брошусь на всех, буду стремиться к убийству, к уничтожению этой своры бандитов. У меня в руках очутилась железная кочерга. Все пять воспитанников молча стояли у своих кроватей, Бурун что-то спешил поправить в костюме.
Я обернулся к ним и постучал кочергой по спинке кровати:
–  Или всем немедленно отправляться в лес, на работу, или убираться из колонии к чертовой матери!
И вышел из спальни.
Пройдя к сараю, в котором хранились наши инструменты, я взял топор и хмуро посматривал, как воспитанники разбирали топоры и пилы. У меня мелькнула мысль, что лучше в этот день не рубить лес  –  не давать воспитанникам топоров в руки, но было уже поздно: они получили все, что им полагалось. Все равно. Я был готов на все, я решил, что даром свою жизнь не отдам. У меня в кармане был еще и револьвер. [...]
К моему удивлению, все прошло прекрасно. Я проработал с ребятами до обеда. Мы рубили в лесу кривые сосенки. Ребята в общем хмурились, но свежий морозный воздух, красивый лес, убранный огромными шапками снега, дружное участие пилы и топора сделали свое дело. В перерыве мы смущенно закурили из моего запаса махорки, и, пуская дым к верхушке сосен, Задоров вдруг разразился смехом:
 –  А здґорово! Ха-ха-ха-ха!..
Приятно было видеть его смеющуюся румяную рожу, и я не мог не ответить ему улыбкой:
 –  Что  –  здґорово? Работа?
 –  Работа само собой. Нет, а вот как вы меня съездили!
Задоров был большой и сильный юноша, и смеяться ему, конечно, было уместно. Я и то удивлялся, как я решился тронуть такого богатыря.
Он залился смехом и, продолжая хохотать, взял топор и направился к дереву:
 –  История, ха-ха-ха!..
Обедали мы вместе, с аппетитом и шутками, но утреннего события не вспоминали. Я себя чувствовал все же неловко, но уже решил не сдавать тона и уверенно распорядился после обеда. Волохов ухмыльнулся, но Задоров подошел ко мне с самой серьезной рожей:
 –  Мы не такие плохие, Антон Семенович! Будет все хорошо. Мы понимаем...
»



Очень хороший пример того, как менеджер утверждает свой статус и полномочия. ) Книга также рекомендуется к прочтению в те моменты, когда кажется, что к клиентам или подчиненным невозможно найти подход. Не как источник рецептов в стиле «надо навалять им всем по шее», а для повышения уровня мотивации.
А то иногда начинает казаться, что всем, кроме тебя самого, легко и просто. )





promo psilonsk february 12, 2015 18:07 17
Buy for 100 tokens
Ранее в сериале: История первая: договор Ариадны История вторая: лыжи, смоктульки и чаевые История третья: мертвец и розетка ​*** — Послушай, Леша, послушай меня, милый мой друг. Ты же менеджер проектов, так? Ты же не дебил, правильно? Я тебе на пальцах объясняю, а ты понять не можешь.…

  • 1
А что вы делаете, когда хочется навалять,хоть и понимаешь, что скорее всего будет только хуже? И всегда ли это плохо - навалять (даже в переносном смысле)?

Если чувствую, что только хуже, конечно, сдерживаюсь. А так - можно иногда и навалять. )

а как можно навалять?

Так вот просто не готов ответить, конечно. Это ж целая даже не наука - искусство...

Очень интересно было бы почитать. В обществе, где я живу и работаю, орать или давить совсем не принято. Но в большинстве все работают добросовестно, а если кто-то есть нерадивый, то так и мучаются с ним, уволить тоже очень тяжело. А вот товарищи из страны аутсорса могут и подзатыльник коллеге отвесить, сама видела, это где-то за гранью, как по мне. В контрактах еще встречала пункт, что если deliverables не выполнены в срок, то консультант в свое собственное время и за собственные расходы обязуется довести все до конца, но в действии никогда не встречала. Интересно было бы послушать про примеры из практики. Макаренко читала, там всех трудом исправляли :)

Что же это за общество такое? )

Конечно, говоря о "навалять" я не имел в виду физическое воздействие. ))

ай, я хотела написать сначала "в стране", но потом подумала, что люди важнее, поэтому получилось "общество" :) в Финляндии, в общем.

Вах хороший пост! И книжку сразу прочитать охота.

Спасибо! Книжка и правда хорошая. )

Я этой науке в армии научился и во дворе. Сейчас везде и всюду пригождается умение говорить на языке оппонента, но все никак не овладею холодной речью.

Хочу доносить мысль без эмоций ледяным голосом, потому что только объекты такого воздействия остаются вне контроля. С ними пока работаю опосредованно. И, видимо, жду момента.

  • 1